Сокровенный человек – Фома Пухов

Фома Пухов – необычный человек, думающий, чувствующий, сопереживающий. «Когда был Пухов мальчишкой, он нарочно приходил на вокзал читать объявления -- и с завистью и тоской провожал поезда дальнего следования, но сам никуда не ездил» [23 , 133]. Повзрослев, Фома не тратил наивного, по- детски чистого, искреннего восприятия мира. Даже имя Пухова указывает нам на некую связь е евангелическим Фомой. На первых порах этот платоновский машинист, способный резать колбасу на гробе жены в состоянии наивного озорства, «окаянства» («Естество свое берет»), попросту отмахивается от всех сложных вопросов. Какой-то задорный, озорной культ элементарщины, даже бездушия, арсенал нескольких словечек, поверхностной любознательности владеют Пуховым целиком.

Элементарные вопросы – ответы исчерпывают (или скрывают) его душевный мир[4]. «Он ревниво следил за революцией, стыдясь за каждую ее глупость, хотя к ней был мало причастен» [23, 96 ]. Пухов «был любитель до чтения и ценил всякий человеческий помысел [23, 97], по дороге он разглядывает «всякие надписи и объявления». Даже море не удивляло Пухова – «качается и мешает работать». Одно только любит Пухов: свое дело. «Пухов влез в машинное отделение "Шани" и почувствовал себя очень хорошо. Близ машины он всегда был добродушен». [23 ,109] «Снов он видеть не мог, потому что как только начинало ему что-нибудь сниться, он сейчас же догадывался об обмане и громко говорил: да ведь это же сон, дьяволы!-- и просыпался» [23 , 140]. Герой Платонова много размышляет о жизни: «Но, ворочаясь головой на подушке, Пухов чувствовал свое бушующее сердце и не знал, где этому сердцу место в уме» [23 , 151]. Герою повести «Сокровенный человек» машинисту Фоме Пухову хочется «очутиться среди множества людей и заговорить о всем мире». Он, стихийный философ, чуточку озорник, впадающий то в душевный полусон, то в повышенную возбужденность, путешествует по простору революции, пытаясь понять что-то важное во времени и в себе «не в уюте, а от пересечки с людьми и событиями».

Люди воспринимали по-разному Пухова: «Ты, Пухов, в политике -- плетень!»[23 , 103], - говорили ему. «- Пухов, ты бы хоть в кружок записался, ведь тебе скучно!-- говорил ему кто-нибудь. - Ученье мозги пачкает, а я хочу свежим жить!-- иносказательно отговаривался Пухов, не то в самом деле, не то шутя. - Оковалок ты, Пухов, а еще рабочий!-- совестил его тот. - Да что ты мне тень на плетень наводишь: я сам -- квалифицированный человек!-- заводил ссору Пухов» «- Ты своего добьешься, Пухов! Тебя где-нибудь шпокнут!-- серьезно сказал ему секретарь ячейки. - Ничего не шпокнут!-- ответил Пухов.-- Я всю тактику жизни чувствую» [23, 150]. Понять Фому Пухова может не каждый. «Потом ячейка решила, что Пухов -- не предатель, а просто придурковатый мужик, и поставила его на прежнее место. Но с Пухова взяли подписку -- пройти вечерние курсы политграмоты. Пухов подписался, хотя не верил в организацию мысли. Он так и сказал на ячейке: человек -- сволочь, ты его хочешь от бывшего бога отучить, а он тебе Собор Революции построит!» [23, 150]. «Уволили Пухова охотно и быстро, тем более что он для рабочих смутный человек. Не враг, но какой-то ветер, дующий мимо паруса революции» [23, 152]. Никто не мог понять, что чувствует Фома, что у него на душе. «Все действительно думали, что Пухов корявый человек и вареную колбасу на гробе резал. Так оно и было, но Пухов делал это не из похабства, а от голода. Зато потом чувствительность начинала мучить его, хотя горестное событие уже кончилось» [23, 122].

Сам о себе Пухов говорит с нескрываемым достоинством: «- После гражданской войны я красным дворянином буду!-- говорил Пухов всем друзьям в Лисках. - Это почему же такое?-- спрашивали его мастеровые люди.-- Значит, как в старину будет, и землю тебе дадут? - Зачем мне земля?-- отвечал счастливый Пухов.-- Гайки, что ль, сеять я буду? То будет честь и звание, а не угнетение». [23, 99] На вопрос командира отряда, «почему он почему не в военной форме», Пухов отвечает: « Я и так хорош, чего мне чайник цеплять! [23, 104]. Не лишен Пухов и чувства юмора, на предложение коммунистом, он отвечает: «- А что такое коммунист? - Сволочь ты! Коммунист -- это умный, научный человек, а буржуй -- исторический дурак! - Тогда не хочу. - Почему не хочешь? - Я -- природный дурак!-- объявил Пухов, потому что он знал особые ненарочные способы очаровывать и привлекать к себе людей и всегда производил ответ без всякого размышления» [23, 155]. К людям Пухов относится неоднозначно: Пухов понимает, что «на свете жил хороший народ и лучшие люди не жалели себя» [23, 106] «Дурак ты, Петр!-- оставил надежду Пухов.-- В механике ты понимаешь, а сам по себе предрассудочный человек!» [23, 99]. «Афанас, ты теперь не цельный человек, а бракованный!-- говорил Пухов с сожалением. - Э, Фома, и ты со щербиной: торец стоит и то не один, а рядышком с другим!» [23, 151]. «Когда зима начала подогреваться, Пухов вспомнил про Шарикова: душевный парень»[23, 151].

Склад ума Пухова поражает своей простотой и логичностью: «- А ты бы там подумал и попробовал, может, сумеешь поправить пароходы!-- советовал политком. - Думать теперь нельзя, товарищ политком!-- возражал Пухов. - Это почему нельзя? - Для силы мысли пищи не хватает: паек мал!-- разъяснял Пухов. - Ты, Пухов, настоящий очковтиратель!-- кончал беседу комиссар и опускал глаза в текущие дела. - Это вы очковтиратели, товарищ комиссар! [23, 121] Пухов умеет чувствовать и уважает людей, чувствующих: «Если только думать, тоже далеко не уедешь, надо и чувство иметь!» [23, 99]. Фома Пухов не только любит природу, но и понимает ее. Единение с природой вызывает у него целую гамму чувств. «В один день, во время солнечного сияния, Пухов гулял в окрестностях города и думал -- сколько порочной дурости в людях, сколько невнимательности к такому единственному занятию, как жизнь и вся природная обстановка. Пухов шел, плотно ступая подошвами. Но через кожу он все-таки чувствовал землю всей голой ногой, тесно совокупляясь с ней при каждом шаге. Это даровое удовольствие, знакомое всем странникам, Пухов тоже ощущал не в первый раз.

Поэтому движение по земле всегда доставляло ему телесную прелесть -- он шагал почти со сладострастием и воображал, что от каждого нажатия ноги в почве образуется тесная дырка, и поэтому оглядывался: целы ли они? Ветер тормошил Пухова, как живые руки большого неизвестного тела, открывающего страннику свою девственность и не дающего ее, и Пухов шумел своей кровью от такого счастья. Эта супружеская любовь цельной непорченой земли возбуждала в Пухове хозяйские чувства. Он с домовитой нежностью оглядывал все принадлежности природы и находил все уместным и живущим по существу. Садясь в бурьян, Пухов отдавался отчету о самом себе и растекался в отвлеченных мыслях, не имеющих никакого отношения к его квалификации и социальному происхождению» [23, 122]. Пухов с трепетом относится к природе и даже жалеет ее. «На глухих стоянках ветер шевелил железо на крыше вагона, и Пухов думал о тоскливой жизни этого ветра и жалел его». «Ночью, бредя на покой, Пухов оглядывал город свежими глазами и думал: какая масса имущества! Будто город он видел в первый раз в жизни. Каждый новый день ему казался утром небывалым, и он разглядывал его, как умное и редкое изобретение. К вечеру же он уставал на работе, сердце его дурнело, и жизнь для него протухала» [23, 140].

По-философски относится Фома к жизни и смерти. «В смерти жены увидел справедливость и примерную искренность» [23, 122], хотя «сердце его иногда тревожилось и трепетало от гибели родственного человека и хотело жаловаться всей круговой поруке людей на общую беззащитность» [23, 122]. Он находил необходимым научное воскрешение мертвых, чтобы ничто напрасно не пропало и осуществилась кровная справедливость[23, 123]. Философски относится Пухов и жизни человека: «в шагу человека один аршин, больше не шагнешь; но если шагать долго подряд, можно далеко зайти,-- я так понимаю; а, конечно, когда шагаешь, то думаешь об одном шаге, а не о версте, иначе бы шаг не получился» [23, 124]. Фома способен на искренние чувства. «Все это было истинным, потому что нигде человеку конца не найдешь и масштабной карты души его составить нельзя. В каждом человеке есть обольщение собственной жизнью, и поэтому каждый день для него -- сотворение мира. Этим люди и держатся» [23, 122]. Пухов любит выдумывать байки, сочинять истории, но когда дело касается особых вещей он не умеет и не хочет лгать: Впечатления и величественные, как движение красноармейского десанта в Крым сквозь штормовую ночь, и мелочные – попросту заполняют память Пухова, подавляют героя.

Осмысление событий и людей то запаздывает, то вдруг опережает их, принимает фантастический, на редкость затейливый, «фигурный» характер. Пухов, например, заметил, что его былой друг, матрос Шариков, в годы гражданской войны простой, даже «простецкий» человек, вдруг получил некую должность, стал ездить на автомобиле. Замечает Пухов довольно многое. «- Я сам теперь член партии и секретарь ячейки мастерских! Понял ты меня?-- закончил Зворычный и пошел воду пить. - Стало быть, ты теперь властишку имеешь?-- высказался Пухов» [23, 136]. Для Пухова главное не материальный уют, а уют душевный, внутренне тепло. «Скучно там, не квартира, а полоса отчуждения!-- ответил ему Пухов»[23, 138]. «Квартиры Пухов не имел, а спал на инструментальном ящике в машинном сарае. Шум машины ему совсем не мешал, когда ночью работал сменный машинист. Все равно на душе было тепло -- от удобств душевного покоя не приобретешь; хорошие же мысли приходят не в уюте, а от пересечки с людьми и событиями -- и так дальше.

Поэтому Пухов не нуждался в услугах для своей личности. - Я -- человек облегченного типа!-- объяснял он тем, которые хотели его женить и водворить в брачную усадьбу» [23, 154]. Пухов, наконец, осознает свою неповторимость, душевную силу, даже мощь, он способен на самые высокие чувства. «Нечаянное сочувствие к людям, одиноко работавшим против вещества всего мира, прояснялось в заросшей жизнью душе Пухова. Революция -- как раз лучшая судьба для людей, верней ничего не придумаешь. Это было трудно, резко и сразу легко, как нарождение. Во второй раз -- после молодости -- Пухов снова увидел роскошь жизни и неистовство смелой природы, неимоверной в тишине и в действии. Пухов шел с удовольствием, чувствуя, как и давно, родственность всех тел к своему телу. Он постепенно догадывался о самом важном и мучительном. Он даже остановился, опустив глаза,-- нечаянное в душе возвратилось к нему. Отчаянная природа перешла в людей и в смелость революции. Вот где таилось для него сомнение. Душевная чужбина оставила Пухова на том месте, где он стоял, и он узнал теплоту родины, будто вернулся к детской матери от ненужной жены. Он тронулся по своей линии к буровой скважине, легко превозмогая опустевшее счастливое тело. Пухов сам не знал -- не то он таял, не то рождался.

Свет и теплота утра напряглись над миром и постепенно превращались в силу человека» [23, 156]. Что же такое «сокровенность» для Пухова? Почему так сложен в нем путь от «внешнего» человека к «сокровенному», самому подлинному? Следует сказать, что Платонов одним из первых почувствовал не просто численный рост бюрократической касты, но возникновение страшного психологического состояния, типа сознания, как бы «разливаюшегося» из учреждений по всей жизни. В этих условиях «сокровенный» человек как бы спрятался, устыдился или претерпел метаморфозу, выродился, в том же Шарикове в чванливого чиновника.