Доминирующая черта его творчества — высочайший уровень гражданского беспокойства во всех без исключения жизненных ситуациях.
Счастлив тот, кто "посетил сей мир в его минуты роковые". Чем-чем, а "роковыми минутами" наша эпоха не обделена. Твардовский убедился в этом на собственном жизненном опыте. Родом он из смоленской деревни, из семьи, пережившей драму раскулачивания и ссылки.
О коллективизации он знал не понаслышке. Картины новой колхозной жизни, сразу якобы ставшей счастливой, в литературе и искусстве принято было приукрашивать. Невольно вспоминается муляжное изобилие в знаменитой кинокомедии "Кубанские казаки", которая вышла тоже в довольно суровые послевоенные годы, но показала крестьянскую жизнь сплошным праздником — и праздник получился на славу. Так было и в раннем стихотворении Твардонского "Гость", где к колхознику приезжает единоличник (на своей телеге со своим конем!), чтобы посмотреть: а стоит ли вступать в колхоз? (Можно подумать, что дело было добровольным.) Он-то сам не может решиться вынуть из кошелки привезенный "ржаной с начинкою пирог", а хозяева ему поллитровку ставят и яичницу "во всю сковороду"! Хвастается колхозник хлебом и льном, лошадьми, коровами и телятами: "А скот был сытый, плавный, чистокровный". Этот сюжет Твардовский включил позднее в поэму "Страна Муравия".
Старое вино будет влито в новые мехи. И черные — с построек старых — бревна Меж новых хорошо легли в забор.
Многозначительный образ! Словно символ того, как люди старого, темного сознания все же входят в новую жизнь. Такой образ нельзя потерять, и те же бревна "хорошо легли" в текст поэмы.
И бревна старые в забор Меж новых улеглись.
Одним словом, правду жизни следовало втиснуть в прокрустово ложе "социализма", забыв о крестьянской трагедии. Надо было вспомнить, как страдали бедняки от кулаков. Твардовский описал несчастную долю девушки, выданной за богатого хозяина, у которого "скот хоботастый, сытый, чистокровный". Уж не этот ли скот оказался на колхозном дворе? Помните, в "Госте" сказано точно так же о скоте?
Впрочем, разве дело в одном лишь скоте? В колхозе людям и работается весело (еще бы — ведь за "трудодни"!), и свадьба гуляется от души (где и Никите Моргунку перепало как гостю). А на кулацком на дворе, "где журавель колодезный — и тот звучал с торжественностью церковной", — в том "немилом, нежилом раю" бедной бесприданнице нет ни веселья, ни жизни, она бежит с постылого двора в чем была.
Ты хлопотала по двору чуть свет, В грязи, в забвеньи подрастали дети, И не гадала ты, была ли, пет Инаярадостъ и любовь на свете.
Об этом пишет он в своей миниатюре. Что было, то было: участью жены в большом крестьянском хозяйстве (как и участью мужа) была работа от зари до зари. А в строках Твардовского есть искренняя боль и искренняя вера в возможность иной, радостной жизни. А чем кончается кулацкая жизнь? Угрюмых супругов раскулачивают и ссылают;
И с ним одним, угрюмым стариком, Куда везут вас, ты спокойно едешь, Молчащим и бессмысленным врагом Подписывавших приговор соседей.
Не правда ли, в этом очень "идейном" стихотворении, в этих "правильных" словах все же чувствуется "немая боль" высылаемых крестьян.
Да и как не быть боли? Односельчане "подписали приговор" соседу-кулаку, как своему врагу. На фоне этой скрипучей телеги, увозившей на Соловки классовых врагов, особенно должна была впечатлять идиллическая картина новой жизни всей Смоленщины:
Край мой деревенский, шитый лыком, Ты дивишься на свои дела. Слава революции великой Стороной тебя не обошла. Славной жизнью, сытой и веселой — Новая Смоленщина моя.
Было все это. Но какой ценой. Миллионы умерших от голода мужиков в Поволжье и на Украине. А сколько было лучших работников сослано или расстреляно. Сами же мужики расстреливали мужиков. И вот уже новая героиня поэта горюет, что родители не позволили ей выйти замуж по любви за пастуха, выдали за кулака — и что теперь, как жить?
Поздно о том говорить, горевать, Батьке бы с маткой заранее знать, Знать бы, что жизнь повернется не так, Знать бы, чем станет пастух да батрак.
"Жизнь повернется не так" - надолго, хотя не навсегда. В этом вопросе председатель колхоза, у кого гостил Никита Моргунок, оказался плохим пророком.
В наши дни поэма "Страна Муравия" своей правдивостью и драматизмом напоминает нам о цене, которую народ платит за то, что жизнь поворачивается "не так".
- Что за помин?
- Помин общий!
- Кто гуляет?
- Кулаки!
Поминаем душ усопших, Что пошли на Соловки... Их везли, везли возами... С детками и пожитками.
Вот и снова "немая боль" в очень оптимистической поэме. Жуткая картина выселения человека из воли в неволю, что равносильно почти выселению из жизни в смерть. Нет, не случайно у Твардовского зазвучала песенка о божьей птичке:
Отчего ты, божья птичка, Звонких песен не поешь?
- Жить я в клетке не хочу,
Отворите мне темницу,
Я на волю полечу.
Невольно вспоминается стихотворение А. С. Пушкина "Птичка". Сложены эти строки в 1823 году, но прошло столетие — и вновь пришлось писать о птичке в клетке, но уже без всякой надежды.
Через двадцать лет наступила хрущевская "оттепель". Прав был И. Г. Эренбург, лед тронулся — и его уже нельзя было остановить никаким "застоем". Твардовский внутренне раскрепостился и "немую боль в слова облек". Одна за другой пишутся поэмы, о которых он прежде мечтать не мог: "За далью — даль", "Теркин на том свете". Нещадно изобличающие строки, бичующие бюрократизм, очковтирательство, показуху.
Немало таких строк и в посмертно опубликованной поэме "По праву памяти":
Пред лицом ушедших былей Не вправе мы кривитъдушой, — Ведь эти были отплатили Мы платой самою большой...
За два года до своей смерти Твардовский отверг все запреты на память — предал гласности память о крестьянской трагедии 30-х годов:
„.не те иже годочки, —
Не вправе я себе отсрочки
Предоставлять.
Гора бы с плеч —
Еще успеть без проволочки
Немую боль в слова облечь,
Ту боль, что скрыта временами
И встарь теснила нам сердца...
Коментарі