В романе "Девятое Термидора" автор устами одного из героев высказывает мысль об опасности того культа разрушения и насилия, который творит в мире французская революция: "Тот ореол, который может создаться вокруг французской революции, гораздо опаснее для человечества, чем она сама: революция кончится, ореол останется. И, видит Бог, как ни отвратительны сами по себе Марат и Робеспьер, их подражатели в потомстве будут неизмеримо хуже Одна из граней алдановского понимания иронии истории - отсутствие нравственного критерия в приговоре, который выносит суд истории. В памяти человечества остаются великие полководцы и революционеры, т.е. люди, по вине которых проливается кровь. Причем, по мнению писателя, из-за последних проливается не меньше, а больше крови, чем из-за первых.
Писатель пристально вглядывается в тип личности революционера. В тетралогии "Мыслитель" - это Робеспьер, в "Истоках" - Бакунин, в "Самоубийстве" - Ленин. Черта, роднящая всех, - отсутствие моральных границ, готовность ради поставленной цели использовать любые средства. В романе "Девятое Термидора" М. Алданов прибегает к форме "самораскрытия" героя через несобственно-прямую речь: "Всеми силами, всеми способами боролся он с врагами; значительную часть их сумел отправить на эшафот. Но обнаруживались новые и новые... Иногда приходилось, как ни больно, целиком выдумывать то, что они, адвокаты, в былое время называли составом преступления... Необходимость заставила его, Робеспьера, изучить в совершенстве ремесло интриги, запугиваний, обманов, подвохов. Но что такое условные средства в сравнении с целью, бесконечно великой, бесконечно прекрасной?
..Еще несколько сот, несколько тысяч раз упадет тяжелый нож палача - и Франции, Европе, человечеству откроется новая эра".
Писатель не ограничивается констатацией моральной небезупречности известных политических деятелей. Он, как говорилось выше, акцентирует внимание читателей на относительности суда истории, на проблематичности посмертной славы. Автор неизменно внимателен к финалам биографий великих людей. В тетралогии "Мыслитель" он заостряет свою мысль, демонстрируя неэстетичность смерти, утверждая равенство всех перед бездной небытия. Всесильная Екатерина II умирает одна, в уборной, а ее придворные, прощаясь с императрицей, заняты мыслями об устройстве своих дел. Павел был задушен шарфом своими подданными. Особую роль в художественной структуре тетралогии играют две смерти: Робеспьера в первом романе и Наполеона в последнем.
Сосланный на остров Святой Елены смертельно больной Наполеон подводит итоги своей жизни: "Вначале он рассчитывал, воссоздавая в мыслях прошлое, найти ответ на вопрос - где, в чем и когда была им допущена погубившая его роковая ошибка. Но понемногу ему стало ясно, что ответа на этот вопрос искать не стоило. В глубине души он пришел к выводу, что погубила его не какая-либо отдельная политическая неудача или военная ошибка и даже не тысячи ошибок и неудач: его погубило то, что он, один человек, хотел править миром; а это было невозможно даже с его счастьем и с его гениальностью". В финальной сцене романа писатель передает реакцию старого, выжившего из ума малайца на смерть Наполеона, утверждая мысль об относительности славы. Услышав звуки залпов, старый малаец Тоби очень испугался и спросил у повара, что случилось, почему стреляют. Удивленный повар ответил, что хоронят Наполеона, который "весь мир завоевал... Все народы на свете победил... Малаец вдвинул голову в плечи, пожевал беззубым ртом и сделал вид, будто понял. Но про себя он усмехнулся невежеству повара, который явно что-то путал: ибо великий, грозный раджа Сири-Три-Бувана, знаменитый джангди царства Менанкабау, победитель радшанов, лампонов, баттаков, даяков, сунданезов, манкассаров, бугисов и альфуров, скончался очень давно, много лет тому назад, задолго до рождения отца Тоби и отца его отца, которых да накормят лепешками, ради крокодила, сотрясатель земли Тати и небесный бог Ру".
Концовка завершающего романа тетралогии "рифмуется" с прологом первого романа, события которого в прологе отнесены к концу XII - началу XIII в. Молодой русский Андрей Кучков, приехавший из Киева в Париж, становится свидетелем спора между воином, ваятелем и монахом. Рассказ воина "о подвигах Саладина, который объединил под своей властью Сирию, Аравию, Месопотамию, Египет и хотел завоевать Константинополь, Италию, Францию, весь мир", приводит ваятеля и монаха к раздумьям о бренности стремлений к власти: "Хотел завоевать весь мир, - повторил скульптор. - ...Александр и Цезарь тоже хотели...
- И завоевали! - воскликнул воин.
- Почти. Не совсем, - поправил ваятель.
Монах вздохнул и рассказал, что Саладин на одре смерти велел эмирам пронести по улицам Дамаска кусок черного сукна и при этом кричать в назидание мусульманам: "Вот все, что уносит с собой в землю повелитель мира Саладин!"
Мысли автора о бренности славы и беспощадности смерти усилены в романе символической фигурой Мыслителя-Дьявола, взирающего на человеческую суету с вершины Собора Парижской Богоматери, в виде одной из химер. Этот образ появляется в прологе, в финале первого романа тетралогии, проходит перед сознанием умирающего Наполеона в последнем романе и дает название всему циклу. Символический образ Мыслителя-Дьявола становится в контексте повествования метафорой высших сил, под знаком которых развивается история. Писатель разрушает веру читателя в существование суда истории, в неуклонность движения человечества по пути прогресса, в посмертную славу и сложившиеся в сознании людей "стереотипы".
В финале романа "Девятое Термидора" появление Дьявола-Мыслителя служит своеобразным средством остранения наивности Юлия Штааля и утверждения авторского взгляда на бесперспективность поисков смысла истории: ""Смысл должен быть, смысл глубокий и вечный. Мудрость столетий откроется мне позднее... Я пойду в мир искать ее!"
Он быстро повернулся, чтобы сейчас же идти в мир...
В двух шагах от него на перилах сидело каменное чудовище. Опустив голову на худые руки, наклонив низкую шею, покрытую черной тенью крыльев, раздувая ноздри горбатого носа, высунув язык над прямой звериной губою, бездушными, глубоко засевшими глазами в пропасть, где копошились люди, темный, рогатый и страшный, смотрел Мыслитель".
Скепсис превалирует в изображении попыток молодого героя найти смысл жизни, следуя великим образцам и моде времени. В повествовании о Юлии Штаале, сюжетно связующем романы тетралогии в единое целое, идет ироническое переосмысление толстовской темы духовных исканий молодого человека. Случай управляет судьбой героя, делая его свидетелем и участником исторических событий, суть которых он не может постигнуть.
В романах М. Алданова биографии вымышленных, а не исторических персонажей определяют фабулу повествования. В тетралогии "Мыслитель" это - Юлий Штааль, в "Ключе" - Муся Кременецкая и Витя Яценко, в "Истоках" - молодой художник Мамонтов, в "Самоубийстве" - чета Ласточкиных, Людмила, Джамбул.
Коментарі