"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" крайней мере яркий культурный и идеологический индикатор. Просветители - Вольтер, Д'Аламбер, Кондорсе - оглядывались на Возрождение как на свои начала, т. е. на истоки того процесса, который, набирая силу, привел или неизбежно приведет к торжеству разума и научного знания. Романтики в поисках исконных народных начал перенесли своим симпатии на Средневековье. С Жюлем Мишле (тома "Истории Франции", посвященные XVI в.), Якобом Буркхардтом ( "Культура Возрождения в Италии", 1860) Возрождение вернуло себе центральное место в историческом пространстве и впервые было осмыслено в качестве внутренне структурированного периода европейской истории, смысл которого заключается не только в подъеме наук и искусств, но и в открытии мира и человека. После Буркхардта маятник вновь качнулся обратно - начался так называемый "бунт медиевистов". Э. Жебар ( "Начала Возрождения в Италии", 1879; "Мистическая Италия", 1890), Г. Тоде ( "Франциск Ассизский и начало ренессансного искусства", 1885), К. Бурдах ( "Реформация. Ренессанс. Гуманизм"", 1918) обращают внимание на то, чем Ренессанс обязан Средним векам, выделяют его религиозную составляющую и ищут его истоки в обновленном религиозном сознании XIII столетия. При этом ни Жебар, ни Бурдах, как бы они ни подчеркивали континуитет между Средними веками и Возрождением, не склонны отрицать культурно-положительный смысл ренессансного движения, его великую обновляющую силу.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" который был создан Мишле и Буркхардтом, - как эпохи всепобеждающего индивидуализма и как решающего исторического рубежа на пути к современности. Историки и эссеисты так называемой "школы Георге" и близкие к ним (самым известным из них был Эрнст Канторович 1) вменяли в вину Возрождению все пороки Нового времени - субъективизм, рационализм, партикуляризм, релятивизм, а Средневековье описывали как своего рода потерянный рай европейской культуры, как царство общности и цельности, не знающее раздвоенности человека и общества, истины и красоты, веры и знания. В те же годы похожие обвинения были предъявлены Возрождению и русскими религиозными философами [Бердяевым в "Смысле творчества", 1916, и Флоренским в "Обратной перспективе", 1919).
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" в зависимости от меняющихся интеллектуальных практик. Точка зрения Бердяева и Флоренского узнается в том образе Возрождения, который предстает в работах М. В. Алпатова ( "Художественные проблемы итальянского Возрождения", 1976) и А. Ф. Лосева ( "Эстетика Возрождения", 1978): согласно Алпатову, искусство Возрождения - это искусство видимости, внешней формы, торжествующей и самодовольной иллюзии, пожертвовавшее сущностью ради иллюзии, действительностью ради изображения, духом ради материи; согласно Лосеву, Возрождение самонадеянно выдвинуло индивида на роль первопринципа бытия, отвергнув как античную, так и средневековую картины мира - и более здоровые, и более уравновешенные.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "жадного и гегемонического Субъекта" (Э. Левинас), взращенного эпохой Возрождения, которая дала первоначальный толчок процессу перехода западной культуры "от созерцания к изобретательству (инструментализация интеллекта), от субстанциональных форм к механико-математическим конструктам (математизация мира), от ориентации на идеальные нормы к первичным импульсам (натурализация человека), от эсхатологии к историзму (демифологизация времени)"2. Это линия Буркхардта, взятая с отрицательным знаком. Вместе с тем, в том числе в рамках все той же самокритики западной культуры, находит продолжение и иная линия, сторонники которой искали и находили в Возрождении дорациональные и донаучные черты, порой выводя отсюда представление о присущей Ренессансу более универсальной и либеральной, чем современная, концепции природы, разума и человека.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "современной эпистеме" те же изъяны, что видел в культуре современности Павел Флоренский, -узурпацию субъектом центральной роли в мироздании и превращение мира в объект его активности. Но в отличие от Флоренского он датирует первую смену эпистемы XVII веком (затем будет еще вторая - в начале XIX), и тем самым Ренессанс, который был для Флоренского первым шагом в гибельном процессе расторжения субъект-объектных связей, для Фуко оказывается последней культурой нераспавшейся космической и семиотической целостности 3.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" так и негативно, - это один из главных дискуссионных моментов в полуторавековой истории ренессансистики. Второй, и не менее спорный и важный, - это структурированность Возрождения, иными словами, вопрос о том, является ли Ренессанс идейно-художественным движением, проявившимся только в высших сферах культурной деятельности и реализующим некую логически последовательную программу, или это явление и более объемное, и более стихийное, захватывающее материальную жизнедеятельность человека - политику, хозяйственную практику, бытовое поведение, нравы и обычаи, - и поэтому не во всех случаях подлежащее сведению к логически простой и непротиворечивой формуле.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "открытия мира и человека" материалы из сфер политики, общественной жизни, религии, быта, науки и литературы. Более того, для Буркхардта именно политика являлась наиболее адекватной формой самопроявления ренессансного индивидуализма ( "государство как произведение искусства"). Бурдах и в этом отношении ему противоположен 4. Последователи нашлись и у того, и у другого. Линия Бурдаха в своем крайнем выражении дает сведение Ренессанса к гуманизму, а гуманизм - к деятельности профессиональных риторов 5. Линия Буркхардта приводит, и также в качестве своего рода логического предела, к попыткам осмыслить Возрождение в качестве необходимой фазы мировой истории, по своему онтологическому статусу приближающейся к пяти сакраментальным общественно-экономическим формациям 6.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" Ганс Барон, связывали формирование гуманистической антропологии с политической ситуацией во Флоренции XIV - начала XV в. 7, не только те, кто обнаруживали "человека Возрождения" под всеми социальными масками и во всех социальных ролях 8, но и те авторы, которые в последние годы активно внедряют в ренессансистику новомодные культурологические темы (гендер, телесность, социальные, культурные, сексуальные меньшинства и пр.) 9.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" и рост индивидуального начала во всех сферах социальной практики. Различия возникают, когда встает вопрос, какой из этих признаков следует считать первичным, а какой - сопутствующим и какой диапазон присваивать порожденным ими культурным последствиям. Как правило, в первом случае ( "античность") он сужается - вплоть до полного растворения Возрождения в "позднем Средневековье"10, и расширяется во втором ( "индивидуализм") - вплоть до присвоения Возрождению статуса глобального цивилизационного перелома 11.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" история Средних веков. Так называемые средневековые "ренессансы" - это периоды оживления культурной деятельности, для которых характерно интенсивное использование античных текстов и производство собственных текстов, воспроизводящих определенную античную модель. Из тотальной деградации УП-УШ вв. европейскую культуру выводит в конце VIII в. каролингский ренессанс, главным итогом которого является присвоение античным авторам достоинства культурного и литературного образца и резкое расширение, по сравнению с ближайшим прошлым, круга известных и почитаемых античных произведений.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" - начало XI в.). Затем следует новый, правда не такой катастрофический, упадок и новый ренессанс - XII в. В следующем столетии культурная деятельность не ослабевает, но реализует другую парадигму - не "классицистическую" и не риторическую. Возрождение, начавшееся в XIV в. в Италии, предстает в этом ряду как естественное его продолжение, как очередной шаг в том же направлении, как самая масштабная, но ничем принципиально не отличающаяся от предыдущих акция по ассимиляции античного культурного наследства. И, во всяком случае, она затрагивает лишь верхние слои культуры, оставаясь совершенно не замеченной другими сферами социальной жизни 12.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" - это своеобразная константа средневековой культуры, то интерес к индивидуальному началу - это новое качество, заявляющее о себе лишь к исходу Средних веков. Буркхардт писал, что "в конце XIII в. Италия уже просто-таки кишит личностями"13. Это весьма спорное утверждение, и оно останется спорным, пока не будет найден критерий, который позволил бы определить, почему Эццелино да Романо допустимо считать более развитой личностью, чем Ричарда Львиное Сердце. Другое дело, что Цитирование текста взято с книгии и свидетельства XIII в. рисуют людей этого времени более рельефно, более пластично и, следовательно, в более независимых от общего типа ракурсах 14. Это уже некоторое указание на возросший интерес к проявлениям индивидуального начала. Но гораздо более существенным указанием является интерес к проявлениям индивидуального начала не в другом, а в себе.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" - редкость, автобиографических текстов крайне мало, и совершенно невозможны случаи, когда такие тексты создает человек, ничем не выдающийся. При всей уникальности "Истории моих бедствий" Абеляра именно она типична для этого нетипичного жанра. В XIII в. элементы автобиографического нарратива проникают в самый имперсональный средневековый жанр, в хронику, меняя сам этот жанр. У Салимбене хроника еще универсальна, и пределы ее не ограничены ничем, кроме доступных автору сведений, у Дино Компаньи она сжимается до истории одной флорентийской партии, а у Донато Веллути - до истории одной флорентийской семьи. В XV в. у Питти из такой семейной хроники вырастет автобиография в полном смысле слова. Меняется и характер автобиографизма: если в средневековой автобиографии (у Ратхера Веронского, Отлоха Санкт-Эммерамского, Гвиберта Ножанского и даже у Абеляра) личное прочно соотнесено с внеличным и любое биографическое событие выступает как знак, символ и пример, то итальянские мемуаристы ХШ-ХГУ вв. уже готовы припоминать курьез исключительно ради его курьезности. Индивидуальное выступает порой как частное и повседневное - и в этом виде проникает в такой далекий, от повседневности жанр, как лирика (у Антонио Пуччи), порой как новое и необычайное - и в этом виде участвует в становлении такого жанра, как новелла.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" на периферии культурной жизни (и что характерно - не только в Италии). Это как бы некие слуховые окна, образующиеся на границах монолитной культуры и позволяющие скорее угадать, чем увидеть то, что происходит за ее парадным фасадом 15. Нет, поэтому, ничего удивительного в том, что для тех исследователей - от Буркхардта и Монье до Лосева, - которые именно становление индивидуальности считают главным признаком Возрождения 16, XV столетие в Италии предстает в виде резкого, на грани и за гранью тотальной культурной революции, перелома. Ни о каком континуитете речи уже, конечно, идти не может.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" - возрождение древности и рождение индивидуального сознания - никак не хотят смыкаться. Данте рассказывает о себе, о своей жизни и своих душевных состояниях, в нескольких произведениях. Рассказывает, чувствуя себя обладающим правом на такой рассказ, в "Новой жизни" - это право ему дано самим жанром комментария к любовной лирике, и в "Божественной Комедии" - это право дано ему вместе с голосом пророка и судьи. Он делает свой личный путь знаком и прообразом пути всего человечества - это, конечно, дерзость, но дерзость, не нарушающая границ средневекового автобиографизма (и у Гвиберта Ножанского, и Сугерия рассказ о частном неизбежно переходил в рассказ о целом и растворялся в нем).
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" проложена эта дистанция в едином смысловом пространстве. Так или иначе, Данте со своей биографией чувствует себя вполне непринужденно в границах поэзии, истории и мистики, но вот в "Пире", вступая на почву науки, на почву высокой культурной работы, вынужден многословно и не без некоторого смущения оправдываться, "ибо у риторов говорить о самом себе никому не дозволено без достаточных на то причин". И только Петрарка сводит воедино работу над собой и работу над завещанными древностью культурными ценностями, делает одно условием и как бы обратной стороной другого. "С наибольшим рвением предавался я изучению древности" - это чуть ли не главное, что он хочет сообщить о себе в адресованном потомкам автопортрете.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" обретенной непубличности, т. е. хотя бы частично обрывает связи с всеобщим и родовым, то ренессансная индивидуальность уже осознает и утверждает себя в качестве несомненной, хотя и не безотносительной ценности. Ценность эта состоит не в своеобразии и уникальности духовного мира и душевных свойств, как у личности новоевропейской, а в способности на особых условиях включиться в культурный универсум. Особые условия - это высокая роль собственного выбора и высокий градус напряжения в отношениях с культурной традицией.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" на то что образованность в течение весьма длительного периода Средних веков была исключительной привилегией духовного сословия, характер образования и даже его содержание мало поменялись по сравнения с античностью: чтобы читать Священное Писание и чтобы отправлять церковную службу, нужно было учить латинский язык, а учить его можно было только по книгам и учебникам, созданным в ту пору, когда латынь была живым языком. Будущему клирику приходилось не только штудировать Вергилия и Теренция, но и самому кроить по их лекалам (сочинение стихов было введено в школьную программу в качестве своего рода фонологической тренировки: чтобы компенсировать утраченное на практике различение долгих и кратких слогов). Потом, конечно, уже вступали в дело личные пристрастия и личные способности: окончивший школу мог и дальше заниматься тем, чем занимался по указке учителя, мог и навсегда забыть о приобретенных в школе навыках сочинительства. Мог он и прямо пойти войной на приобретенную в школе ученость и все, что за ней стоит.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "возрождений" вместе с их основной идеологической коллизией была заложена уже в эпоху раннего христианства, когда со всей определенностью обозначились два взгляда на языческую культуру: с одной стороны, полное и категорическое неприятие, понимание этой культуры не просто как нехристианской, но как антихристианской, не совместимой с христианством ни при каких условиях; с другой - сочувственный интерес, восприятие ее как неабсолютной, но несомненной ценности, стремление включить ее в христианский универсум и тем самым дать ей новую жизнь. У истоков первой линии стоит Тертуллиан, у истоков второй - Климент Александрийский. Их институпионализированные формы даны в ближайший канун "темных веков" - Виварием Кассиодора, где главной добродетелью монаха признается ученость и ее распространение, и Монтекассино Бенедикта, где переписка книги расценивается наравне с возделыванием поля.
Материальной основой для воспроизводства либеральной позиции в отношении античной культуры была средневековая школа. Но и нигилистическая позиция также находила Цитирование текста взято с книгии для своего воспроизводства на всем протяжении Средних веков: Алкуина, лидера каролингского возрождения, сменяет Одон, основатель клюнийского монастырского движения, сравнивавший поэзию Вергилия с прекрасным сосудом, в котором клубятся ядовитые змеи; Герберта из Орийака, самую яркую фигуру оттоновского Возрождения, которому забота о хорошей жизни представлялась неотделимой от заботы от хорошей речи, - Петр Дамиани, отвергавший Платона, Пифагора, Евклида, "фантазии безумных поэтов". В XV в. также не было недостатка в сторонниках такого культурного аскетизма. Достаточно вспомнить доминиканского монаха Джованни Доминичи, который похвалялся тем, что не знает грамматических правил, и полагал, что доброму христианину полезнее пахать землю, чем читать книги, написанные язычниками. Но уже его ученик Антонин Флорентийский, не менее горячо обличая "мудрость мира сего", высоко ценит "Генеалогию языческих богов" Боккаччо. А в начале XVI в. кардинал Адриан Корнето, занося в разряд "пищи диавольской" сочинения поэтов, составляет вместе с тем трактат о стилистике латинской речи 17. Петра Дамиани в такой роли представить невозможно.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" (тот же Алкуин на старости лет предостерегал своих учеников от чрезмерного увлечения Вергилием). В итальянском Возрождении на смену нераздельности приходит неслиянность (Боккаччо даже его пресловутый религиозный кризис привел не к культурному аскетизму, а к усиленным гуманистическим штудиям). Это, конечно, свидетельствует в первую очередь о продолжающемся и набравшем новые силы процессе секуляризации: уже в зените Средних веков обозначились сферы духовной деятельности, в значительной степени независимые от религии, с каждым столетием их становилось больше; Возрождение и способствовало дальнейшему ходу обмирщения культуры, и само в какой-то степени на него опиралось. Если Петр Дамиани, посетив Монтекассино, радовался, что не нашел в нем школы, то иезуиты сделали одним из основных направлений своей деятельности именно педагогику, взяв от гуманизма все его культурно-реставрационные достижения.
Возвращаясь к нашему примеру с неким условным средневековым латинским поэтом, нужно заметить, что поэтом он был, как правило, на досуге. Служба и дело у него были другие - в университете, в монастыре, в канцелярии. Ярче всего это разделение сфер представлено в каролингском Возрождении: дело - это обслуживание широкого реформаторства первых Каролингов (включавшего и государственную, и богослужебную, и образовательную реформу), поэзия находится вне дела и имеет собственные, внеслужебные статусы и разряды (деятелей каролингского ренессанса объединяло членство в "палатинской" академии, куда Алкуин и Ангильберт входили наравне с Карлом Великим и где каждому присваивался торжественный псевдоним и соответствующая культурная роль). Но и на всем протяжении Средних веков латинский поэт остается в большинстве своем любителем, что особенно заметно в сравнении с профессионализмом новоязычной традиции. Конечно, и среди итальянских гуманистов встречается немало профессоров, канцлеров, посланников, секретарей, но немало и людей без какого-либо прочного и стабильного служебного положения. Пример был подан Петраркой, который решительно отказывался от всех должностей и званий (кроме звания лауреата), всю жизнь ос7аваясь клириком без службы и прихода, и Боккаччо, который лишь за два года до смерти получил что-то вроде постоянного места работы - поручение флорентийской коммуны прочесть годичный курс лекций о Данте. Главным и всепоглощающим делом для них стала поэзия, и они смогли настоять на своем, смогли убедить в своей правоте не только себя, но и других, не только потомков, но и современников.
Это было нелегко, поскольку шло вразрез с традицией, со всем ее многовековым авторитетом. Ближе и нагляднее всего для Петрарки и Боккаччо он воплотился в авторитете родительском. Оба начали поиски своего пути с того, что пошли против воли отцов: сер Петракко хотел видеть в сыне, по своему примеру, нотариуса или правоведа, Боккаччо ди Келино - правоведа или торгового агента. Ни тот, ни другой, а уж сер Петракко во всяком случае, бурбонами и жестокими гонителями литературных занятий не были - они всего лишь боялись, что их сыновья так и останутся "ленивцами праздными", и заботились о том, чтобы те обзавелись уважаемыми и доходными профессиями. Сер Петракко, в частности, никак не мог понять, почему любовь к словесности несовместима с занятиями в университете Монпелье и с профессией нотариуса и, в общем, был прав, если вспомнить, сколько видных литераторов в предыдущем, XIII столетии носили почетный титул "сер". Но его Франческо упорно не хотел совмещать занятия поэзией с какими-либо другими занятиями. Университетского курса, ни в Монпелье, ни в Болонье, он так и не закончил.
Петрарка и Боккаччо не только утвердили в качестве дела то, что всегда считалось безделицей, - они поставили с ног на голову всю иерархию знаний. Поэзия в средневековой системе оценок либо отвергалась как нечто безусловно вредное, либо допускалась как нечто сравнительно безобидное - здесь колебания такие же, как в отношении языческой культурной традиции. Даже снисходительно настроенные к поэзии авторы считали ее "низшей из наук" (Фома Аквинский). В любом случае место ей отводилось среди дисциплин тривиума - на начальной ступени школьной программы.
Школяр, остановившийся на тривиуме с его грамматикой, риторикой и диалектикой и не овладевший дисциплинами квадривиума (арифметика, геометрия, музыка, астрономия), считался недоучкой; студент, окончивший факультет "свободных искусств", довольствовался степенью магистра и не мог претендовать на степень лиценциата или доктора - она доставалась тому, кто продолжил обучение на одном из высших факультетов - права, медицины или теологии. Петрарка и Боккаччо отвергли всю эту традиционную систему ценностей и статусов: высшее стало низшим (Петрарка настойчиво и азартно обличал в невежестве философов, правоведов, врачей - представителей высших разрядов средневековой учености), низшее - высшим. Поэзия была объявлена самой благородной формой человеческой деятельности, а великие поэты - своего рода оракулами человечества.
"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" с читателем языком вымысла. Этот язык либо уводит от истины ввиду своей приукрашенности и усложненности (точка зрения критиков поэзии, таких, как Гуго Сен-Викторский), либо выводит на путь, к ней ведущий, но позволяет сделать на нем лишь несколько первых шагов - дальше ведет уже только путь философии (точка зрения защитников поэзии, таких, как Бернард Сильвестр). Правда, Алан Лилльский, обращаясь к читателю своего прозометрического "Плача Природы", обещал, что истина, скрытая покровом вымысла, покажется ему еще прекраснее. То же самое обещал и Петрарка в своей капитолийской речи, в своих эпистолах и трактатах, вслед за ним Боккаччо в "Генеалогии языческих богов", а вслед за ними все гуманисты, от Салутати до Баллы и Ландино. Поэзия, утверждали ее первые ренессансные защитники, отнюдь не забава праздных умов, она - дело серьезное, столь же серьезное, как и дело философа или богослова; более того, это, в сущности, одно и то же дело, ибо поэт и философ заняты одним и тем же предметом - истиной, которая всегда остается сама собой, как бы ее ни являли миру, явно или тайно. Философия, говорил Петрарка перед римским Сенатом, - это ясное небо, поэзия - небо, покрытое облаками; ленивый взглянет и отведет взор, пытливый пробьется через тучи и перед ним предстанет то же сияние, как и перед идущими путем философии. "Поэзия тем сладостнее, чем шаг за шагом увлекательней становится с трудом отыскиваемая истина".
Зачем, однако, устремляться через облака, если можно просто дождаться ясного неба? Зачем истине покровы, отчего нужно говорить о ней языком лжи, когда у нее есть свой язык? Ни один из ответов на этот вопрос (например, что путь поэзии своей мнимой легкостью привлечет робких, или, напротив, своей кривизной остановит недостойных, или уделит от своей протяженности хоть часть богатств не дошедшим до конца пути) не освобождает поэзию от служения иной, более высокой науке и не присваивает ей полной самостоятельности. Чтобы полностью снять с поэзии обвинение в лживости, впервые сформулированное еще Платоном, нужно было покончить с этой ее подчиненностью и указать ей на другой, нефилософский и неисторический, предмет, что произошло только в XVI в., когда в европейскую культуру вернулась "Поэтика" Аристотеля и с ее помощью обнаружилось, что у поэзии есть собственная цель и собственная истина, которую не разделяет с ней ни одна отрасль знания и которая только с помощью вымысла и может быть постигнута.
До этого, однако, еще было далеко. Петрарка не раз и не два говорил о том, что суть для него важнее формы, но пока суть искали и находили вне поэзии - в философской истине или добрых нравах, задачей поэзии оставалось именно "оттачивание слова" (studium eloque"Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "Для наступления гуманизма не потребовалось ничего другого, кроме того, чтобы некий литературный кружок проявил более чем обычно усердия к чистоте латыни и классического стиля... По своей сути он не более чем дальнейшая разработка, идущая в русле средневековой школярской эрудиции, и мало чем отличается от оживления классической латыни, которое можно было наблюдать у Алкуина и его окружения во времена Карла Великого и затем вновь во французских школах XII столетия" (Хейзинга И. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М., 1988. С. 355, 356).
13 Буркхардт Я. Культура Италии в эпоху Возрождения. М., 1996. С. 122.
14 Ср.: "В XIII в. обостряется способность к наблюдению окружающего мира. Индивидуум, обратившийся к практической деятельности, смотрит более внимательно, видит лучше, запоминает надолго" (Gurevic A. J. La "Цитирование текста взято с книги: века и Возрождение" "Век Кватроченто, который возвратил человечеству веру в свои силы и в свой разум, который дал совершеннейшие образцы человеческого типа, самые гармоничные и самые универсальные, которые только были на земле, век, когда блистал Леоне Баттиста Альберти, царствовал Лоренцо Медичи, умер Пико делла Мирандола и родился Леонардо да Винчи, - Кватроченто показал все, что в состоянии был сделать человек" (Монъе Ф. Кватроченто. Опыт литературной истории Италии XV века. СПб., 1904. С. 561). "В раннем Ренессансе выдвигается на первый план свободная человеческая индивидуальность... В XIII в. все это еще было слито с другими философскими и художественными стилями... Теперь же, с начала XV в., сильная и свободная человеческая индивидуальность выступает весьма заметно и уже на достаточно крепком основании" (Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978. С. 240-241).
17 Горфункелъ А. Х. Полемика вокруг античного наследия в эпоху Возрождения // Античное наследие в культуре Возрождения. М., 1984. С. 6-19.
18 Ср.: "Ренессансная личность парадоксальна... поскольку основание для каждого индивида отыскивается одновременно в норме и в исключении из нормы, в прекрасном и характерном, в том, чтобы стать в ряд (включиться в мировой перечень), и в том, чтобы выйти из ряда вон" (Боткин Л. М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М., 1990. С. 296).
Коментарі