<
VIII Переезд в Лондон, где он поселился в окрестности, подействовал благотворно и на литературную деятельность Гуда. С этого времени в его юмористических пьесах содержание становится глубже, и те серьезные струны, которые почти не издавали звука с той поры, как был написан "Сон Евгения Арама", стали звучать все внятнее в его стихах.
К несчастию, материальные лишения не позволили ему вполне отдаться более спокойному и обдуманному труду. Надежда вздохнуть хоть немножко вольнее была в нем довольно сильна перед изданием его германских впечатлений -- и ей было основание. Но книга, на которую было потрачено так много труда и которая нашла себе так много читателей, не могла не только обеспечить его на некоторое время: она не дала ему даже средств перевезти свою семью из-за границы. Он должен был для этого продать рукопись, которою, вероятно, был недоволен сам, а именно роман "Тильни-Голль". Этот роман прошел едва замеченным, как, впрочем, и заслуживал того. Итак, в Лондоне ждала Гуда та же более или менее срочная работа и вдобавок процесс с издателем рейнских очерков, конца которого Гуд так и не дождался при жизни. В журнале "New monthly magazine", издававшемся тогда под редакциею Теодора Гука, вместо юмористических статеек и стихов стало ежемесячно являться по отделу юмористической поэмы "Мисс Кильмансегг", блестящей по форме и остроумной по содержанию. Писать поэму из месяца в месяц с непременной обязанностью доставить в известный срок в типографию известное число листов -- задача очень тяжелая; поэма -- не фельетон. Томас Гуд сумел, однако, и при этом неудобном способе работы написать произведение во многих отношениях замечательное.
Общество для пособия бедным писателям, известное в Англии под именем "Литературного фонда", хотело помочь Гуду и избавить его хотя отчасти от тяжелой необходимости работать на срок при таком расстроенном здоровье. Комитет общества единогласно решил послать ему 50 фунтов стерл., самую большую сумму, какая назначается им в пособие, и сделать это, вопреки уставу, не дожидаясь просьбы нуждающегося. Но Гуд не хотел обязываться и отнимать пособие у более бедной братии, пока мог работать, хотя бы и через силу: он возвратил деньги.
В августе 1841 года умер Теодор Гук и "Новый ежемесячный магазин" остался без редактора. Искателей этого места было много; но получил его именно тот, кто и не думал искать. Издатель, мистер Кольборн, сам предложил Томасу Гуду из прежних сотрудников "Магазина" сделаться главным его редактором. Кроме прежней платы за статьи по листам, редакторское вознаграждение равнялось 300 фунтам ежегодно. Понятно, как были рады Гуд и его жена такому счастливому обороту дел. После бедности или по крайней мере очень частых недостатков триста фунтов были решительно богатством. В письмах Джен к друзьям сохранились строки почти детского восторга от нового прочного положения, в какое становится ее муж, и от возможности жить без постоянных лишений, без неусыпных забот о завтрашнем дне.
Журнал Кольборна шел под управлением Гуда так же хорошо и успешно, как и при прежнем редакторе; но Гуд не совсем был доволен своими чересчур зависимыми отношениями к издателю и в конце второго года стал подумывать, не лучше ли бы было ему затеять такое же издание самому. Для начала нужны были деньги, и Гуд вскоре нашел партенера, который предложил ему свои услуги в этом отношении. Потом, и очень скоро, оказалось, что у этого капиталиста денег не больше, чем у самого Гуда, и он рассчитывал нажиться чужим трудом. Опять неприятности, опять хлопоты; но дело кой-как уладилось, и "Магазин Гуда" с приложением "Комической смеси" (вроде "Свистка", хотя на нее и не думали напускаться "серьезные" английские журналы, как на оскорбление литературного достоинства) стал выходить настолько аккуратно, насколько позволяло работать издателю его физическое истощение.
Но незадолго перед тем, как Томас Гуд напечатал комическое и веселое объявление о новом журнале, имя его, и прежде уважаемое, было повторено из конца в конец по всей Англии с новым и горячим сочувствием; это заранее ручалось за успех его журнального предприятия. Дело в том, что в нумере недавно основанного "Понча", вышедшем на святках 1844 года, явилась знаменитая "Песня о рубашке". Правда, под нею не было никакой подписи, но многие, и между прочим Диккенс, сразу угадали автора, и Гуд должен был, в одной из газет, подтвердить эту догадку. Бедственное и безотрадное положение лондонских швей не было нисколько преувеличено в "Песне", и не было журнала, который не поспешил бы перепечатать горячий и справедливый протест Гуда. Сам он был удивлен этим неожиданным успехом, которого не ожидал. По странному стечению обстоятельств он являлся до сих пор в литературе по преимуществу как комический писатель и успел почти убедиться, что легкая сатира -- лучшая сторона его таланта. Это было не совсем так, как показали его последние серьезные произведения. Мистрис Гуд, запечатывая рукопись "Песни о рубашке" для отсылки в редакцию, говорила мужу: "Вот увидишь -- припомни мои слова -- успех будет необыкновенный; ты мало что писал лучше". Слова эти были верным пророчеством. Мало того, что "Песню о рубашке" перепечатывали все газеты, начиная с "Times"'a, что ее тотчас же стали переводить на все языки и, разумеется, пародировать, она явилась даже отпечатанною на бумажных носовых платках. Но что глубоко и более всего трогало Гуда, это то, что бедные создания, скорби и лишения которых он выразил так полно и красноречиво, усвоили слова его песни, прибрали к ней заунывный и несколько дикий мотив, и часто можно было слышать, идя по тесной и глухой улице, где во всех углах гнездится нищета и горе, скорбную жалобу, напеваемую женским голосом:
Работай! работай! работай, Пока не сожмет головы, как в тисках! Работай! работай! работай, Пока не померкнет в глазах! . . . . . . . . . . . . . . . . . О братья любимых сестер! Опора любимых супруг, матерей! Не холст на рубашках вы носите; нет! А жизнь безотрадную швей! . . . . . . . . . . . . . . . . . Ах, что мне до смерти? Ее не боюсь, И сердце не дрогнет мое, Хоть тотчас костлявая гостья приди! Я стала похожа сама на нее. Похожа от голоду я на нее... Здоровье не явится вновь. О боже! зачем это дорог так хлеб! Так дешевы тело и кровь!
Коментарі