Борисов Л. : Под флагом Катрионы.
Часть девятая. Прощай, Тузитала! Глава пятая
"роман с предисловием", как он называл такое питье, и, чувствуя себя лучше, чем три часа назад, задавал своему другу вопросы. Для туземного населения английское консульство открыло две лавки в центральной части острова. В этих лавках можно было покупать товары в долг без надбавки, но с одним условием: следовало оплатить ранее приобретенные вещи в момент очередной покупки. Это условие сильно затрудняло покупателей, и Матаафа решил просить Стивенсона написать по этому поводу в английские газеты. Но, побеседовав с ним минут десять, Матаафа убедился, что Стивенсон не в состоянии писать что-либо, и отложил разговор до следующего визита.
— Я приду к Тузитале завтра, — сказал Матаафа. — Прошу извинить меня.
Матаафа поклонился сидевшим за столом и, сопровождаемый своими слугами, стоявшими у дверей, удалился.
— Он сказал: завтра… — произнес Стивенсон, разрезая апельсин. — А почему он не захотел говорить со мною сегодня? Я так плохо выгляжу?
Он посмотрел на свою мать, отложил разрезанный надвое апельсин и потянулся к вазе с бананами.
— Матаафе некогда, он торопится, — сказала миссис Стивенсон, трудясь над крылышком цыпленка. — Матаафа всегда такой.
— Очень деликатен и мнителен, — добавил Ллойд, обращаясь к отчиму. — Ему показалось, что он помешал.
— Может быть, — вздохнув, уронил Стивенсон и ничего не взял из вазы с бананами.
В окно заглянул, встав на скамью, старый Галлету, — он жил в Вайлиме на положении почетного пенсионера и абсолютно ничего не делал. Он увидел Стивенсона, его четкий профиль, глубоко запавшие глаза и сказал себе: "Вайлима скоро осиротеет…"
— Что мы будем делать, когда Тузитала умрет? — спросила жена Сосимы одного из приближенных Матаафы. Тот ответил, что всем будет плохо, что все деревья засохнут, а небо потемнеет. Может случиться, что и звезды потухнут и солнце перестанет светить и греть. Жена Сосимы всему верила потому, что говоривший с нею верил в это. Всё же он не допускал, что Тузитала умрет. Во всяком случае, сегодня этого не случится. Тузитала сам знает, когда ему умереть. Тузитала не хочет умирать, ему надо работать, писать и заботиться о людях. Какая глупость — Тузитала и смерть!..
— Почему вы все так странно смотрите на меня? — спросил Стивенсон, взглядом останавливаясь на каждом, кто сидел за круглым столом. — Раньше вы иначе смотрели на меня…
— На кого же нам и смотреть? — ответила его мать, пожимая плечами.
Фенни повторила ее жест и улыбнулась. Изабелла и ее муж (он ненадолго приехал вчера) переглянулись и опустили глаза. Ллойд сказал:
— Мой дорогой Льюис становится мнительным, и совершенно напрасно.
— Ответы неудовлетворительные, — заметил Стивенсон и пожаловался на головную боль.
Его немедленно уложили в постель; он попросил Изабеллу прочесть ему что-нибудь из "Книги джунглей" Киплинга, — автор месяц назад прислал ее "самоанскому отшельнику", как писал о том на титульном листе. Стивенсон слушал внимательно, несколько раз просил дважды и трижды прочесть те страницы, которые ему особенно чем-либо нравились. В начале пятого он продиктовал письмо Хэнли и, по просьбе Фенни, просмотрел счета и расходы за ноябрь. Потом он ненадолго забылся в неспокойном, болезненном сне. В пять ему захотелось пить.
— Мне очень хочется домой, — сказал он падчерице. — Так сильно хочется!.. Что-то там, в Эдинбурге, делается сейчас…
И пробормотал полувнятно:
— Снег на крыше… роса на вереске… "Бель-Рок"… птицы…
И вдруг четко и внятно крикнул:
— Кэт Драммонд!
Изабелла боялась этого имени. Она никогда не видела Кэт и не знала, хороша она или дурна, но частое повторение короткого, как выстрел, имени пугало ее и щемило сердце. Она хотела уйти из кабинета, но отчим спросил:
— Какое сегодня число?
— Третье, — ответила Изабелла. — Третье декабря.
— Третье декабря… — повторил Стивенсон. — В Эдинбурге снег… На море шторм… Смотрителям маяков работа… Позови, пожалуйста, Ллойда. Впрочем, не надо. Кажется, мы так и не закончим нашего романа…
— Не будем торопиться, — неуверенно произнесла Изабелла. — Времени достаточно.
Стивенсон усмехнулся.
— Времени всегда много, — сказал он. — Жизнь коротка, но в ней очень много дней, часов, минут… Когда подходишь к двери небытия, яснее видишь, мой друг, сколько времени ты потерял напрасно. А его было так много!.. Посмотри на меня, не уходи.
Изабелла посмотрела в глаза отчиму, улыбнулась и под благовидным предлогом вышла из кабинета.
Так проходил последний день Тузиталы.
В семь вечера он сам, без посторонней помощи, пришел в столовую и сел на стул. Беседа началась незамедлительно — говорили о последних новостях в Европе, о Парижском салоне, о выставке Родена, о том, что через два года исполняется сто лет со дня смерти Роберта Бёрнса. Стивенсон просил напомнить ему о статье, которую он непременно напишет по поводу предстоящей даты. "А то, возможно, они там забудут", — сказал он, вкладывая в слова "они там" насмешливо-иронический оттенок.
— А завтра утром я намерен отправиться в гости, — заявил он и протянул руку к ящичку с папиросами. Фенни покачала головой, глядя на мужа, прикуривающего от уже выкуренной, но еще тлеющей папиросы. — Давно не был у коменданта порта, — сказал он, глубоко и шумно затягиваясь дымом. — Давно не был у мистера Моорза. Не сыграть ли нам в карты? — обратился он к Ллойду.
Стали играть в карты. Стивенсон выигрывал. В восемь, когда стенные часы гулко, по-башенному, начали бить, Стивенсон вдруг порывисто поднялся со стула, качнулся, ладонью потер лоб и, пятясь, дошел до кресла своих предков. Часы пробили последний, восьмой раз. Стивенсон опустился в кресло и сию же секунду сполз на пол. Миссис Стивенсон склонилась над ним с вопросом:
— Что с тобой, Лу?
Сын не ответил. Ллойд выбежал из дому, оседлал Бальфура и поскакал за врачом. Но и без него Фенни и Изабелла омраченно, с томящей болью и ужасом установили, что их Луи мертв. Прибывшему вскоре врачу оставалось только официально засвидетельствовать смерть Стивенсона, последовавшую, по его мнению, от кровоизлияния в мозг.
Остановилось сердце Тузиталы.
Слуги в Вайлиме онемели от горя. Матаафа (ему немедленно дали знать) опустился на колени перед койкой, на которой лежал его друг и защитник, и плакал вместе с матерью и женой Тузиталы. Большая толпа на площади перед домом всю ночь шумела, переговаривалась и боялась произносить имя покойного, который теперь уже совещается с душами всех хороших людей и ждет, когда ему дадут другое, новое имя: старое, земное он уже забыл, а потому нельзя живым и вспоминать его до тех пор, пока тело Друга и Брата не опустят в землю.
Его накрыли знаменами самоанских вождей, и каждый, кто приходил попрощаться с ним, как только поднялось солнце, концами пальцев касался головы усопшего, а затем подносил их к своим глазам и мысленно произносил свое имя, чтобы усопший простил его, продолжающего жить.
— Горе, горе! — восклицал Матаафа и не отводил взгляда от дорогого, неподвижного лица Друга и Брата.
Пришли консулы со своими семьями, матросы с крейсеров, служащие порта, миссионеры, купцы, хозяин гостиницы и случайные постояльцы. Хэри Моорз шепотом спросил Ллойда о похоронах.
— Матаафа сказал: он наш, — ответил Ллойд. — Матаафа сказал: он жил для нас, а теперь он навсегда с нами. Похоронами распоряжается Сосима.
Ллойд судорожно передернул плечами, закрыл руками лицо. Хэри Моорз обнял его и, желая отвлечь от тяжелых переживаний и мыслей, заговорил о насущно необходимом, обычном, земном:
— Надо дать телеграммы, дорогой сэр. Я это сделаю сейчас же, дайте только адреса.
И спустя несколько минут заторопился на телеграф. Вечерние газеты в Лондоне, Эдинбурге, Глазго, Нью-Йорке, Сан-Франциско и Париже сообщили о смерти Стивенсона. Его друзья — Бакстер, Кольвин, Роден, Хэнли, Марсель Швоб, Киплинг, Марк Твен — надели траурные нарукавные повязки. На всех судах английского флота были приспущены флаги.
А здесь, на острове, сотни самоанцев острыми кирками, топорами и ломами высекали ступени на неприступной горе Веа, на вершину которой еще никто никогда не поднимался. К вечеру четвертого декабря было выбито восемьдесят ступенек шириной в три метра и высотой в десять сантиметров. На плоской вершине горы расчистили площадку, вырыли глубокую могилу. Мастера-каменотесы отвалили у подножия Веа огромный кусок каменной породы, обтесали его в виде саркофага и на одной стороне выбили надпись:
МОГИЛА ТУЗИТАЛЫ
И под нею библейские слова Руфи к Ноэмини:
"Куда ты пойдешь, туда и я пойду, где ты будешь жить, там и я буду жить. Народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом, и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду".
Справа и слева этой надписи добрые мастера-каменотесы выбили изображение цветка чертополоха — национальной эмблемы Шотландии — и мальвы. На той стороне саркофага, что должна быть обращена к океану, на английском языке выбили эпитафию, сочиненную (много черновиков было потрачено на сочинение эпитафии) самим Стивенсоном:
1850 Роберт Льюис Стивенсон 1894
ПОД НЕБОМ ПРОСТОРНЫМ И ЗВЕЗДНЫМ ВЫРОЙТЕ МОГИЛУ И ПОЛОЖИТЕ МЕНЯ. Я РАДУЯСЬ ЖИЛ И РАДОСТНЫМ УМЕР, ЗДЕСЬ МНЕ БУДЕТ СПОКОЙНО ЛЕЖАТЬ, И ПУСТЬ НА ПЛИТЕ НАПИШУТ СТИХИ: "ВОТ ЛЕЖИТ ОН ЗДЕСЬ, ГДЕ ЕМУ ЛЕЖАТЬ ХОТЕЛОСЬ. МОРЯК ВОЗВРАТИЛСЯ С МОРЯ, ОХОТНИК ВЕРНУЛСЯ С ХОЛМОВ".
В полдень пятого декабря гроб с телом Тузиталы опустили в могилу. Орудия на борту английского крейсера ударили двенадцать раз. Когда могилу стали засыпать землей, ударили орудия на борту немецкого и американского крейсеров. Ружейная трескотня на острове не умолкала до конца похорон. Матаафа произнес короткую речь; в конце ее он сказал:
— Мы осиротели. Тузитала ушел от нас. Мы должны беречь его вечный сон. Мы запрещаем охоту в лесу на всем пространстве от Вайлимы до Веа, чтобы птицы могли спокойно жить и петь свои песни, которые любил наш Друг и Брат — Тузитала. Отправимся домой и предадимся скорби…
— Мне страшно возвращаться к себе, — сказала Фенни сыну, опираясь на его руку. — Пусто, Ллойд… Только сейчас я почувствовала, как сильно любила моего Луи. На что мне теперь дом, сад, богатство?..
— Я начну писать о жизни моего дорогого Льюиса, — пробормотал Ллойд, поражаясь тому, как странно звучит теперь такое обычное "мой дорогой Льюис"…
— Я уеду отсюда, — коротко произнесла миссис Стивенсон. — Я как под водой, ничего не вижу, ничего не слышу.
До глубокой ночи молчаливые, ушедшие в себя слуги приносили телеграммы Фенни и миссис Стивенсон. Выражения своего соболезнования прислали все друзья и хорошие знакомые покойного, редакции всех европейских журналов и газет, издательств и частные лица — читатели Роберта Льюиса Стивенсона.
"Плачу вместе с вами" — такова была телеграмма от Хэнли.
— Вот еще один добрый, хороший, свой человек, — сказала миссис Стивенсон, плача над телеграммой и без конца перечитывая ее немногословный текст. — С Хэнли мне будет хорошо в Эдинбурге…
Ллойд изумленно посмотрел на исхудавшую, состарившуюся на десять лет за эти дни мать своего отчима.
— В Эдинбург? — вопросительно проговорил он. — К себе в Эдинбург? Вы хотите сказать, что…
— Я уже сказала, — печально отозвалась миссис Стивенсон. — Здесь мне не жить; здесь самый воздух отравлен для меня; здесь, куда ни ступи, всюду мой сын.
— Вы не покинете нас, — сказал Ллойд твердо и строго.
— Орел улетел из гнезда, — ответила миссис Стивенсон и поднесла к глазам очень маленький кружевной платок. — Здесь всё для меня пусто. Здесь всё напоминает моего Лу. Поеду в Эдинбург к сестре…
В Вайлиме стало пусто для всех. Сосима и Семели ежедневно по утрам прибирали кабинет Тузиталы, ставили цветы в вазы, взбивали подушки на койке, следили за тем, чтобы всё было так, как при жизни их друга. Приходил Матаафа. Он садился на ступеньку входа на террасу и молча глядел на пустынную площадку перед домом. Проходил час, Матаафу приглашали к столу, но он с печальной улыбкой отказывался и медленно брел к себе домой Дорогой Любящего Сердца.
Летом 1895 года миссис Стивенсон уехала на родину, где и умерла в апреле 1897 года.
Фенни и Ллойд жили в Вайлиме до осени 1903 года. Ллойд поступил на службу в консульство США, где занимал спокойную, хорошо оплачиваемую должность вице-консула. Кое-какие мелочи из дней былых он напечатал в американских и английских журналах.
Кольвин в 1902 году опубликовал солидную биографию своего друга и его письма.
Годом раньше в Лондоне вышла биография Стивенсона, написанная его дядей — Бальфуром.
Вакстер приступил к публикации писем своего друга.
В 1903 году Фенни и Ллойд щедро наградили слуг Вайлимы и начали готовиться к отъезду на родину. Вайлиму со всеми службами, садом, домашним скотом и огородами купил с торгов Аким Седых — купец из Владивостока. Он поселился в доме Стивенсона, а в коттедже Ллойда устроил склад и канцелярию. Сосиме, Семели и другим слугам он предложил остаться у него.
— Нельзя, — сказал Сосима. — Совсем нельзя. Нехорошо даже и говорить об этом, сэр!
— Почему? — удивился Аким Седых — грузный, бородатый человек лет пятидесяти. — Я буду платить вам столько же, сколько и покойный хозяин.
— Совсем нехорошо говорить о деньгах, — укоризненно произнес Семели и покачал головой. — Тузитала никогда не говорил о деньгах, он…
— Что же, он вам не платил жалованья?
— Он был нашим другом и давал нам всё, что нам было нужно, сэр.
— Ничего не понимаю, — пожал плечами Аким Седых. — Выходит, что он никогда не давал вам денег!
— Никогда не давал, — ответил Семели.
— Хорош хозяин! — воскликнул Аким Седых.
— Мы сами брали, сколько нам нужно, — сказал Сосима. — У Тузиталы в столе был такой ящик, а в нем деньги. Мы брали, когда было нужно.
— Мы были как дети у Тузиталы, — пояснил Семели. — Зачем детям деньги? Он нас кормил, поил, одевал — и нас и детей наших.
— Мы уйдем к себе в деревню, сэр, — окончательно заявили слуги. — Позвольте нам пройти туда, где всегда лежал и спал Тузитала. Не надо занимать эту комнату, сэр!
Слуги прошли в кабинет Стивенсона. Здесь уже стояли новые вещи: комод, никелированная кровать, венские стулья, висели картины, портреты родных и знакомых Акима Седых. Сосима остановился подле кровати, на которой горкой лежали подушки, что-то пошептал, покачал головой и, закрыв глаза, удалился. То же сделали и другие слуги.
В Вайлиме их никто уже никогда не видел.
Фенни умерла в 1914 году в Калифорнии. Тело ее было сожжено в крематориуме. Изабелла перенесла пепел на остров Уполо и похоронила его на вершине Веа — рядом с могилой Стивенсона.
Дольше всех жил Ллойд Осборн: он умер в 1947 году, оставив после себя несколько книг — повестей и рассказов.
13 ноября 1904 года в Сан-Франциско собрался немногочисленный кружок друзей и почитателей Стивенсона, ежегодно отмечавших дату его рождения.
Здесь были Киплинг, Марк Твен, Кольвин, Хэнли, Бакстер, Конан-Дойль, Ллойд Осборн.
Ожидали Матаафу, — его заранее пригласили на торжественное собрание кружка: исполнилось десять лет со дня смерти Стивенсона.
Матаафа был болен, — годы и тяжелые испытания преждевременно состарили его. Он не мог приехать и поэтому прислал приветствие тем людям, которые знали и любили Тузиталу:
"Я стар и немощен, дорогие братья мои, — писал Матаафа, — и не в состоянии быть с вами. Но в то время, когда вы будете отмечать этот памятный день в Америке, мы делаем то же и у нас, на острове. Я, как и вы, чту память Тузиталы. И хотя рука смерти и похитила его, однако воспоминания о его добрых поступках, о его великом сердце будут жить вечно. Имя его — Тузитала — так же благозвучно для нашего уха, как другое его имя — Стивенсон — приятно для слуха его европейских друзей и почитателей. Тузитала родился героем, и таким он жил среди нас. Когда я в первый раз увидел Тузиталу, он сказал мне: „Самоа — красивая страна. Мне нравится ее климат, я уже полюбил ее людей и непременно напишу о них в моих книгах“. — „Тогда останься здесь со мною, — сказал я, — и пусть Самоа будет твоим родным домом“. — „Я останусь с вами и буду здесь даже и тогда, когда господь позовет меня“, — ответил Тузитала. Он сказал правду, — он и теперь со мною и теми, кого любил.
Тузитала учил нас: "Если вы хотите, чтобы с вами поступали справедливо и от всего сердца, — так же поступайте и вы". Мой бог — его бог, который его позвал к себе, и когда призовут и меня, я буду счастлив встретиться с моим дорогим Тузиталои и уже никогда, никогда с ним не расстанусь…"
1957 г.
Коментарі